Гитлер пришёл к власти в Германии в 1933 году и дальше, шаг за шагом, почти открыто готовился к новой войне: наращивал армию в обход всех запретов, присоединял чужие территории, угрожал соседям. При этом сильнейшие страны Европы — Великобритания и Франция — почти не пытались его остановить. Они снова и снова уступали, надеясь, что очередная уступка станет последней и войны удастся избежать.

Разбираемся, почему европейские лидеры выбрали именно эту стратегию — и почему она не просто не спасла Европу от новой мировой войны, а и во многом её приблизила.

Политикой умиротворения (appeasement) называют курс, который в 1930-е годы проводили Великобритания и Франция по отношению к нацистской Германии: вместо того чтобы силой останавливать нарушения международных договоров, державы-победительницы в Первой мировой раз за разом шли на уступки, надеясь удовлетворить претензии Гитлера и избежать новой войны.

Самый известный пример такой политики — Мюнхенское соглашение 1938 года, которое мы подробно разберём ниже.

Сегодня «политика умиротворения» звучит почти как приговор — синоним слабости и недальновидности. Но в середине 1930-х он воспринимался иначе: как разумная, взвешенная и даже гуманная политика. Уступки казались меньшим злом по сравнению с войной, которую Европа только-только пережила.

Чтобы понять логику европейских политиков конца 1930-х, нужно вернуться на двадцать лет назад — к Первой мировой войне, которая изменила Россию и весь XX век. Именно она сформировала страх, который потом определял решения целого поколения.

Травма Первой мировой войны была массовой. Во Франции, по статистике, погиб или получил ранения каждый пятый взрослый мужчина — почти у каждого француза был близкий человек, погибший на войне. В английских деревнях призывали всех здоровых молодых мужчин без исключения, а возвращался в среднем только один из них.

Неудивительно, что главной идеей эпохи стало «никогда больше». Массовый пацифизм в Британии наглядно показало так называемое «голосование за мир»: в 1935 году Лига Наций опросила 11 млн человек — 38% взрослого населения страны. Около 90% респондентов высказались за разоружение великих держав и за то, чтобы с агрессорами боролись мирными, а не военными методами.

В этой атмосфере любой политик, предлагавший укреплять армию и жёстче реагировать на действия Гитлера, автоматически превращался в глазах общества в «поджигателя войны». Так, например, называли Уинстона Черчилля — одного из немногих британских политиков, кто разглядел опасность нацизма ещё в 1933 году и не переставал предупреждать о ней с трибуны Палаты общин.

Версальский мирный договор 1919 года формально завершил Первую мировую, но заложил в европейскую политику мину замедленного действия. Германию признавали виновницей войны, она теряла территории (Эльзас и Лотарингию — в пользу Франции, часть земель — в пользу Польши), лишалась колоний и флота, а её сухопутную армию ограничивали 100 тыс. человек без права на всеобщую воинскую повинность. Отдельно на страну накладывали репарации — огромные и не зафиксированные в конкретной сумме.

Версальский договор ударил не только по экономике, но и по национальному самосознанию немцев. На улицах послевоенной Веймарской республики раненые ветераны просили милостыню, инфляция в 1923 году достигала таких масштабов, что зарплату старались тратить в тот же день — вечером она уже успевала обесцениться. На этом фоне рождался миф об «ударе в спину»: будто Германия не проиграла войну на поле боя, а была предана изнутри — политиками и революционерами, подписавшими капитуляцию в 1918 году — и это чувство унижения стало одним из главных двигателей нацистской пропаганды.

Не менее важно и то, чей след Германия видела за Версалем. Главным виновником своих бед немцы считали Францию: она добивалась самых жёстких условий мира, получала репарации, а в 1923 году, когда Германия не смогла вовремя выплатить репарации, её войска оккупировали немецкий промышленный Рурский регион. Нацисты не уставали напоминать об этом, а для самого Гитлера Франция была одним из главных объектов ненависти — Германия готовилась не просто к войне, а к войне-реваншу.

Кстати, тяжело после Первой мировой пришлось не только Германии: в 1917—1918 годах рухнуло сразу несколько европейских империй, включая Российскую — о том, почему последний царь России потерял власть, можно почитать отдельно.

Придя к власти в 1933 году, Гитлер не спешил сразу начинать войну — Германии сначала нужно было восстановить силы. Не афишируя это, перевооружение начали ещё при Веймарской республике: немецких танкистов и лётчиков тайно готовили в СССР, а гражданские компании вроде «Люфтганзы» производили боевые самолёты под видом мирной техники.

Гитлер стал первым, кто открыто нарушил военные ограничения Версаля: в 1935 году он объявил об увеличении армии до 300 тысяч человек — и никаких реальных последствий за этим не последовало. Западные державы ограничились дипломатическими протестами. Этот опыт стал для Гитлера важным уроком: Британия и Франция готовы возмущаться, но не готовы действовать.

Каждый следующий шаг Германии становился смелее предыдущего именно потому, что предыдущий сходил ей с рук.

Первой целью Гитлера стала Австрия — он планировал аншлюс, то есть присоединение соседней немецкоязычной страны к Германии. Про-германские настроения были там достаточно популярны — сама Австрия ещё в 1919 году просила присоединения к Германии, но державы-победительницы отказали. К середине 1930-х поводом для вмешательства стал отказ австрийских властей назначать сторонников нацистов на государственные должности.

12−13 марта 1938 года немецкие войска вошли на территорию Австрии, почти не встретив сопротивления, — их встречали толпы восторженных жителей. Позже прошёл референдум, официальные результаты которого показали 99,75% голосов «за» объединение; историки считают эти цифры подтасованными, хотя не сомневаются, что значительная часть австрийцев действительно приветствовала аншлюс.

Реакция европейских политиков была вялой: многие искренне считали, что маленькому и не слишком благополучному государству логично присоединиться к более сильному соседу. А во Франции в этот момент как раз был затяжной правительственный кризис — стране было не до внешней политики.

Лёгкость, с которой прошёл аншлюс, убедила Гитлера в собственной непобедимости — и в том, что дальше можно действовать смелее.

Следующей целью стала Чехословакия — после аншлюса она оказалась зажата территориями Рейха с трёх сторон. Но добровольного присоединения, как с Австрией, здесь получиться не могло: у страны была армия, оборонительные укрепления на границе и гарантии независимости со стороны Британии и Франции.

Поэтому, чтобы вмешаться в дела Чехословакии, Гитлеру нужен был повод — и им послужили этнические немцы, жившие в приграничной Судетской области. Формальным триггером стал мелкий бытовой инцидент — Чехословакия не разрешила судетским детям поехать на лето в Германию по специальной программе. Министр пропаганды Йозеф Геббельс раздул из этого масштабную кампанию об угнетении судетских немцев: часть историй была правдой, но самые яркие эпизоды он попросту выдумывал. Пропаганда сработала — сами судетские немцы создали полувоенные отряды и начали требовать автономии, а Гитлер объявил, что вынужден вмешаться, чтобы защитить соотечественников.

Британия и Франция оказались перед тяжёлым выбором: либо защищать союзную Чехословакию и рисковать войной, либо снова уступить.

29−30 сентября 1938 года в Мюнхене собрались главы четырёх правительств — Невилл Чемберлен от Великобритании, Эдуар Даладье от Франции, Бенито Муссолини от Италии и сам Гитлер. Судьбу Чехословакии решали без участия самой Чехословакии: чешских представителей на конференцию не пригласили — как не пригласили и СССР.

По условиям соглашения Германии передавалась Судетская область со всеми укреплениями, промышленными предприятиями и запасами вооружения. Гитлер торжественно заверил остальных участников, что на этом его территориальные претензии исчерпаны.

Вернувшись в Лондон, Чемберлен заявил, что привёз соотечественникам «мир для нашего поколения». Меньше чем через год эта фраза станет символом одного из главных политических просчётов XX века: уже в марте 1939-го немецкие войска оккупировали остаток Чехословакии — вопреки всем мюнхенским обещаниям.

Ответ не сводится к слабости или наивности политиков — логика уступок была по-своему последовательной.

Внутренние проблемы. Обе страны переживали тяжёлые времена: Великая депрессия ударила по экономике, во Франции с 1933 по 1939 год правительства менялись почти каждый год, ни одно не продержалось долго. Своим кризисом было не до чужого.

Германия казалась несерьёзным противником. С позиции 1933−1936 годов Гитлер выглядел маргинальным политиком во главе слабой, разоружённой страны — тем более что предыдущие немецкие правительства тоже часто менялись и ни одно надолго не задерживалось.

Коммунизм пугал сильнее нацизма. На фоне гражданской войны и голода в СССР в первой половине 1930-х правый радикализм казался меньшим из зол — тем более что итальянский диктатор Бенито Муссолини, уже почти пятнадцать лет находившийся у власти, к тому моменту не развязал ни одной большой войны и, наоборот, стремился встроиться в существующий миропорядок. У Гитлера, в отличие от Муссолини, ничего пока не было «написано на лбу» — люди 1930-х судили по фактам, которые видели перед собой, а не по знанию будущего.

Демократия работала против решительности. И в Британии, и во Франции правительства сильно зависели от общественного мнения, а общество после пацифистского «голосования за мир» 1935 года воспринимало любую подготовку к обороне как провокацию. Политика уступок была не проявлением трусости элит, а прямым отражением воли избирателей.

Показателен пример Чемберлена: когда летом 1938 года к нему обратились немецкие военные заговорщики — часть высшего командования, готовившая переворот против Гитлера в случае войны из-за Чехословакии, — и предупредили о захватнических планах фюрера, премьер-министр отказался им верить. Легитимный лидер, поддержанный народом, казался ему надёжнее, чем люди, готовившие переворот против собственного правительства.

Умиротворение строилось на одном хрупком допущении: что у Гитлера есть предел притязаний и, удовлетворив его, можно остановить эскалацию. Реальность оказалась противоположной. Каждая уступка не гасила аппетиты Германии, а подтверждала Гитлеру, что противники слабы и не готовы воевать — а значит, можно требовать больше.

При этом именно осень 1938 года была моментом, когда агрессию Рейха ещё реально было остановить относительно небольшой ценой: чехословацкая армия могла сопротивляться, внутри самой Германии зрел заговор военных, а немецкая армия по оценкам собственных генералов ещё не была готова к войне с Британией и Францией одновременно. Мюнхенский сговор эту возможность закрыл — Германия получила промышленность и ресурсы Чехословакии и стала сильнее, а вермахт выиграл время на подготовку.

Черчилль сформулировал итог Мюнхена жёстче всех: «Вам дали выбор между бесчестьем и войной. Вы выбрали бесчестье — и вы получите войну».

Мюнхен запустил цепь событий, которую его участники не предвидели.
Уже через полгода Гитлер нарушил собственное слово: в марте 1939-го, вместо того чтобы остановиться на Судетах, немецкие войска оккупировали всю оставшуюся территорию Чехословакии. Это стало переломным моментом — Британия и Франция наконец увидели то, что Черчилль пытался объяснить им шесть лет: обещаниям Гитлера верить нельзя, а каждая уступка лишь подталкивает его к следующей.

Поэтому, когда Германия принялась предъявлять территориальные претензии к Польше, Британия отреагировала иначе, чем годом раньше. 31 марта 1939 года Чемберлен объявил в парламенте, что Британия — вместе с Францией — гарантирует Польше военную поддержку в случае агрессии. Политика умиротворения официально закончилась.

Гитлер, однако, слишком привык к тому, что западные державы предпочитают уступать, а не воевать, — и не поверил, что на этот раз всё будет иначе. 1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу. Спустя два дня, выполняя данные весной гарантии, Британия и Франция объявили Германии войну. Началась Вторая мировая — именно та война, которую шесть лет уступок должны были предотвратить.

Мюнхен — не единственный пример того, как замалчивание и искажение информации в критический момент дорого обходится потом. Похожий механизм сработал и в куда более технологичной катастрофе XX века — почитайте наш разбор Чернобыля, где решения тоже принимались на основе удобной, а не настоящей картины происходящего.

А если хотите увидеть всю цепочку тех событий — от выстрела в Сараево и начала Первой мировой до нападения Германии на Польшу — целиком, шаг за шагом, приходите на видеокурс лектория «Синхронизация» «Первая мировая: война, которая изменила всё». Военный историк София Широгорова расскажет, как одна война определила логику всей первой половины XX века — и почему Европа, панически боявшаяся повторения Первой мировой, в итоге не смогла предотвратить Вторую.